КНИГИ → O.HENRY - THE MEMENTO
 

Показать весь перевод

The memento
by O.Henry

Святыня
О.Генри

Miss Lynnette D'Armande turned her back on Broadway. This was but tit for tat, because Broadway had often done the same thing to Miss D'Armande. Мисс Линетт д'Арманд повернулась спиной к Бродвею. Это было то, что называется мера за меру, поскольку Бродвей частенько поступал так же с мисс д'Арманд.
Still, the "tats" seemed to have it, for the ex-leading lady of the "Reaping the Whirlwind" company had everything to ask of Broadway, while there was no vice-versa. Но Бродвей от этого не оставался в убытке, потому что бывшая звезда труппы "Пожинающий бурю" не могла обойтись без Бродвея, тогда как он без нее отлично мог обойтись.
So Miss Lynnette D'Armande turned the back of her chair to her window that overlooked Broadway, and sat down to stitch in time the lisle-thread heel of a black silk stocking. Итак, мисс Линетт д'Арманд повернула свой стул спинкой к окну, выходившему на Бродвей, и уселась заштопать, пока не поздно, фильдекосовую пятку черного шелкового чулка.
The tumult and glitter of the roaring Broadway beneath her window had no charm for her; what she greatly desired was the stifling air of a dressing-room on that fairyland street and the roar of an audience gathered in that capricious quarter. Шум и блеск Бродвея, грохочущего под окном, мало привлекал ее. Ей больше всего хотелось бы сейчас вдохнуть полной грудью спертый воздух артистической уборной на этой волшебной улице и насладиться восторженным гулом зрительного зала, где собралась капризнейшая публика.
In the meantime, those stockings must not be neglected. Silk does wear out so, but after all, isn't it just the only goods there is? Но пока что не мешало заняться чулками. Шелковые чулки так быстро изнашиваются, но - в конце концов - это же самое главное, то, без чего нельзя обойтись.
The Hotel Thalia looks on Broadway as Marathon looks on the sea. It stands like a gloomy cliff above the whirlpool where the tides of two great thorough-fares clash. Гостиница "Талия" глядит на Бродвей, как Марафон на море. Словно мрачный утес возвышается она над пучиной, где сталкиваются потоки двух мощных артерий города.
Here the player-bands gather at the end of their wanderings, to loosen the buskin and dust the sock. Thick in the streets around it are booking-offices, theatres, agents, schools, and the lobster-palaces to which those thorny paths lead. Сюда, закончив свои скитания, собираются труппы актеров снять котурны и отряхнуть пыль с сандалий. Кругом, на прилегающих улицах, на каждом шагу театральные конторы, театры, студии и артистические кабачки, где кормят омарами и куда в конце концов приводят все эти тернистые пути.
Wandering through the eccentric halls of the dim and fusty Thalia, you seem to have found yourself in some great ark or caravan about to sail, or fly, or roll away on wheels. Когда вы попадаете в запутанные коридоры сумрачной, обветшалой "Талии", вам кажется, словно вы очутились в каком-то громадном ковчеге или шатре, который вот-вот снимется с места, отплывет, улетит или укатится на колесах.
About the house lingers a sense of unrest, of expectation, of transientness, even of anxiety and apprehension. The halls are a labyrinth. Without a guide, you wander like a lost soul in a Sam Loyd puzzle. Все здесь словно пронизано чувством какого-то беспокойства, ожидания, мимолетности и даже томления и предчувствия. Коридоры представляют собой настоящий лабиринт. Без провожатого вы обречены блуждать в них, как потерянная душа в головоломке Сэма Ллойда.
Turning any corner, a dressing-sack or a cul-de-sac may bring you up short. You meet alarming tragedians stalking in bath-robes in search of rumored bathrooms. За каждым углом вы рискуете уткнуться в артистическую уборную, отгороженную занавеской, или просто в тупик. Вам встречаются всклокоченные трагики в купальных халатах, тщетно разыскивающие ванные комнаты, которые то ли действуют, то ли нет.
From hundreds of rooms come the buzz of talk, scraps of new and old songs, and the ready laughter of the convened players. Из сотен помещений доносится гул голосов, отрывки старых и новых арий и дружные взрывы смеха веселой актерской братии.
Summer has come; their companies have disbanded, and they take their rest in their favorite caravansary, while they besiege the managers for engagements for the coming season. Лето уже наступило; сезонные труппы распущены, актеры отдыхают в своем излюбленном караван-сарае и усердно изо дня в день осаждают антрепренеров, добиваясь ангажемента на следующий сезон.
At this hour of the afternoon the day's work of tramping the rounds of the agents' offices is over. Past you, as you ramble distractedly through the mossy halls, flit audible visions of houris, with veiled, starry eyes, flying tag-ends of things and a swish of silk, bequeathing to the dull hallways an odor of gaiety and a memory of frangipanni. В этот предвечерний час очередной день обивания порогов театральных контор закончен. Мимо вас, когда вы растерянно плутаете по обомшелым лабиринтам, проносятся громозвучные видения гурий, со сверкающими из-под вуалетки очами, с шелковым шелестом развевающихся одежд, оставляющие за собой в унылых коридорах аромат веселья и легкий запах жасмина.
Serious young comedians, with versatile Adam's apples, gather in doorways and talk of Booth. Far-reaching from somewhere comes the smell of ham and red cabbage, and the crash of dishes on the American plan. Угрюмые молодые комедианты с подвижными адамовыми яблоками, столпившись в дверях, разговаривают о знаменитом Бутсе. Откуда-то издали долетает запах свинины и маринованной капусты и грохот посуды дешевого табльдота.
The indeterminate hum of life in the Thalia is enlivened by the discreet popping -- at reasonable and salubrious intervals -- of beer-bottle corks. Thus punctuated, life in the genial hostel scans easily -- the comma being the favorite mark, semicolons frowned upon, and periods barred. Невнятный, однообразный шум в жизни "Талии" прерывается время от времени, с предусмотрительно выдержанными, целительными паузами - легким хлопаньем пробок, вылетающих из пивных бутылок. При такой пунктуации жизнь в радушной гостинице течет плавно; излюбленный знак препинания здесь запятая, точка с запятой нежелательны, а точки вообще исключаются.
Miss D'Armannde's room was a small one. There was room for her rocker between the dresser and the wash-stand if it were placed longitudinally. Комнатка мисс д'Арманд была очень невелика. Качалка умещалась в ней только между туалетным столиком и умывальником, да и то, если поставить ее боком.
On the dresser were its usual accoutrements, plus the ex-leading lady's collected souvenirs of road engagements and photographs of her dearest and best professional friends. На столике были разложены обычные туалетные принадлежности и плюс к этому разные сувениры, собранные бывшей звездой в театральных турне, а кроме того, стояли фотографии ее лучших друзей и подруг, товарищей по ремеслу.
At one of these photographs she looked twice or thrice as she darned, and smiled friendlily. На одну из этих фотографий она не раз взглянула, штопая чулок, и нежно улыбнулась.
"I'd like to know where Lee is just this minute," she said, half-aloud. - Хотела бы я знать, где сейчас Ли, - сказала она задумчиво.
If you had been privileged to view the photograph thus flattered, you would have thought at the first glance that you saw the picture of a many-petalled white flower, blown through the air by a storm. But the floral kingdom was not responsible for that swirl of petalous whiteness. Если бы вам посчастливилось увидеть эту фотографию, удостоенную столь лестного внимания, вам бы с первого взгляда показалось, что это какой-то белый, пушистый, многолепестковый цветок, подхваченный вихрем. Но растительное царство не имело ни малейшего отношения к этому стремительному полету махровой белизны.
You saw the filmy, brief skirt of Miss Rosalie Ray as she made a complete heels-over-head turn in her wistaria-entwined swing, far out from the stage, high above the heads of the audience. Вы видели перед собой прозрачную, коротенькую юбочку мисс Розали Рэй в тот момент, когда Розали, перевернувшись в воздухе, высоко над головами зрителей, летела головой вниз на своих обвитых глицинией качелях.
You saw the camera's inadequate representation of the graceful, strong kick, with which she, at this exciting moment, sent flying, high and far, the yellow silk garter that each evening spun from her agile limb and descended upon the delighted audience below. Вы видели жалкую попытку фотографического аппарата запечатлеть грациозное, упругое движение ее ножки, с которой она в этот захватывающий момент сбрасывала желтую шелковую подвязку и та, взвившись высоко вверх, летела через весь зал и падала на восхищенных зрителей.
You saw, too, amid the black-clothed, mainly masculine patrons of select vaudeville a hundred hands raised with the hope of staying the flight of the brilliant aerial token. Forty weeks of the best circuits this act had brought Miss Rosalie Ray, for each of two years. Вы видели возбужденную толпу, состоящую главным образом из представителей сильного пола, рьяных почитателей водевиля, и сотни рук, вскинутых вверх в надежде остановить полет блестящего воздушного дара. В течение двух лет, сорок недель подряд, этот номер приносил мисс Розали Рэй полный сбор и неизменный успех в каждом турне.
She did other things during her twelve minutes -- a song and dance, imitations of two or three actors who are but imitations of themselves, and a balancing feat with a step-ladder and feather-duster; but when the blossom-decked swing was let down from the flies, and Miss Rosalie sprang smiling into the seat, with the golden circlet conspicuous in the place whence it was soon to slide and become a soaring and coveted guerdon -- then it was that the audience rose in its seat as a single man -- or presumably so -- and indorsed the specialty that made Miss Ray's name a favorite in the booking-offices. Ее выступление длилось двенадцать минут - песенка, танец, имитация двух-трех актеров, которые искусно имитируют сами себя, и эквилибристическая шутка с лестницей и метелкой; но когда сверху на авансцену спускались увитые цветами качели и мисс Розали, улыбаясь, вскакивала на сиденье и золотой ободок ярко выступал на ее ножке, откуда он вот-вот должен был слететь и превратиться в парящий в воздухе желанный приз, тогда вся публика в зале срывалась с мест как один человек и дружные аплодисменты, приветствовавшие этот изумительный полет, прочно обеспечивали мисс Рэй репутацию любимицы публики.
At the end of the two years Miss Ray suddenly announced to her dear friend, Miss D'Armande, that she was going to spend the summer at an antediluvian village on the north shore of Long Island, and that the stage would see her no more. В конце второго года мисс Рэй неожиданно заявила своей близкой подруге мисс д'Арманд, что она уезжает на лето в какую-то первобытную деревушку на северном берегу Лонг-Айленда и что она больше не вернется на сцену.
Seventeen minutes after Miss Lynnette D'Armande had expressed her wish to know the whereabouts of her old chum, there were sharp raps at her door. Спустя семнадцать минут после того, как мисс Линетт д'Арманд изъявила желание узнать, где обретается ее милая подружка, в дверь громко постучали.
Doubt not that it was Rosalie Ray. At the shrill command to enter she did so, with something of a tired flutter, and dropped a heavy hand-bag on the floor. Можете не сомневаться, это была Розали Рэй. После того как мисс д'Арманд громко крикнула "войдите", она ворвалась в комнату, возбужденная и вместе с тем обессиленная, и бросила на пол тяжелый саквояж.
Upon my word, it was Rosalie, in a loose, travel-stained automobileless coat, closely tied brown veil with yard-long, flying ends, gray walking-suit and tan oxfords with lavender overgaiters. Да, в самом деле, это была Розали, в широком дорожном плаще, явно носившем следы путешествия, и при этом не в автомобиле, - в плотно повязанной коричневой вуали с разлетающимися концами в полтора фута длиной, в сером костюме, коричневых ботинках и сиреневых гетрах.
When she threw off her veil and hat, you saw a pretty enough face, now flushed and disturbed by some unusual emotion, and restless, large eyes with discontent marring their brightness. Когда она откинула вуаль и сняла шляпу, появилось очень недурненькое личико, которое в эту минуту пылало от какого-то необычного волнения, и большие глаза, полные тревоги, затуманенные какой-то тайной обидой.
A heavy pile of dull auburn hair, hastily put up, was escaping in crinkly, waving strands and curling, small locks from the confining combs and pins. Из тяжелой копны темно-каштановых волос, заколотых кое-как, наспех, выбивались волнистые пряди, а короткие непослушные завитки, выскользнувшие из-под гребенок и шпилек, торчали во все стороны.
The meeting of the two was not marked by the effusion vocal, gymnastical, osculatory and catechetical that distinguishes the greetings of their unprofessional sisters in society. There was a brief clinch, two simultaneous labial dabs and they stood on the same footing of the old days. Встреча двух подруг не сопровождалась никакими вокальными, гимнастическими, осязательными и вопросительно-восклицательными излияниями, которыми отличаются приветствия их светских сестер, не имеющих профессии. Обменявшись коротким рукопожатием и бегло чмокнув друг друга в губы, они сразу почувствовали себя так, как если бы они виделись только вчера.
Very much like the short salutations of soldiers or of travellers in foreign wilds are the welcomes between the strollers at the corners of their crisscross roads. Приветствия бродячих актеров, чьи пути то скрещиваются, то снова расходятся, похожи на краткие приветствия солдат или путешественников, столкнувшихся в чужой стороне, в дикой, безлюдной местности.
"I've got the hall-room two flights up above yours," said Rosalie, "but I came straight to see you before going up. I didn't know you were here till they told me." - Я получила большой номер двумя этажами выше тебя, - сказала Розали, - но я еще там не была, а пришла прямо к тебе. Я и понятия не имела, что ты здесь, пока мне не сказали.
"I've been in since the last of April," said Lynnette. "And I'm going on the road with a 'Fatal Inheritance' company. We open next week in Elizabeth. I thought you'd quit the stage, Lee. Tell me about yourself." - Я здесь уже с конца апреля, - сказала Линетт, - и отправляюсь в турне с "Роковым наследством". Мы открываем сезон на будущей неделе в Элизабет. А ведь я думала ты бросила сцену, Ли. Ну, расскажи же мне о себе.
Rosalie settled herself with a skilful wriggle on the top of Miss D'Armande's wardrobe trunk, and leaned her head against the papered wall. From long habit, thus can peripatetic leading ladies and their sisters make themselves as comfort. able as though the deepest armchairs embraced them. Розали ловко устроилась на крышке высокого дорожного сундука мисс д'Арманд и прислонилась головой к оклеенной обоями стене. Благодаря давнишней привычке эти вечно блуждающие театральные звезды чувствуют себя в любом положении так же удобно, как в самом глубоком, покойном кресле.
"I'm going to tell you, Lynn," she said, with a strangely sardonic and yet carelessly resigned look on her youthful face. "And then tomorrow I'll strike the old Broadway trail again, and wear some more paint off the chairs in the agents' offices. If anybody had told me any time in the last three months up to four o'clock this afternoon that I'd ever listen to that - Сейчас я тебе все расскажу, Линн, - отвечала она с каким-то необыкновенно язвительным и вместе с тем бесшабашным выражением на своем юном личике, - а с завтрашнего дня я снова пойду обивать пороги на Бродвее да просиживать стулья в приемных антрепренеров. Если бы кто-нибудь за эти три месяца и даже еще сегодня до четырех часов дня сказал мне, что я снова буду выслушивать эту неизменную фразу:
'Leave-your-name-and-address' rot of the booking bunch again, I'd have given 'em the real Mrs. Fiske laugh. Loan me a handkerchief, Lynn. Gee! but those Long Island trains are fierce. I've got enough soft-coal cinders on my face to go on and play Topsy without using the cork. And, speaking of corks -- got anything to drink, Lynn?" "Оставьте-вашу-фамилию-и-адрес", - я бы расхохоталась в лицо этому человеку не хуже мисс Фиск в финальной сцене. Дай-ка мне носовой платок, Линн. Вот ужас эти лонг-айлендские поезда! У меня все лицо в копоти, вполне можно было бы играть Топси, не нужно никакой жженой пробки. Да, кстати о пробках, нет ли у тебя чего-нибудь выпить, Линн?
Miss D'Armande opened a door of the wash-stand and took out a bottle. Мисс д'Арманд открыла шкафчик умывальника.
"There's nearly a pint of Manhattan. There's a cluster of carnations in the drinking glass, but -- " - Вот здесь, кажется, с пинту манхэттенской осталось. Там в стакане гвоздика, но ее...
"Oh, pass the bottle. Save the glass for company. Thanks! That hits the spot. The same to you. My first drink in three months!" - Давай бутылку, стакан оставь для гостей. Вот спасибо, как раз то, чего мне недоставало. За твое здоровье... Это мой первый глоток за три месяца!..
"Yes, Lynn, I quit the stage at the end of last season. I quit it because I was sick of the life. And especially because my heart and soul were sick of men of the kind of men we stage people have to be up against. Да, Линн, я бросила сцену в конце прошлого сезона, бросила потому, что устала от этой жизни, а главное потому, что мне до смерти опротивели мужчины, те мужчины, с которыми приходится сталкиваться нам, актрисам.
You know what the game is to us -- it's a fight against 'em all the way down the line from the manager who wants us to try his new motor-car to the bill-posters who want to call us by our front names. Ты сама знаешь, что это за жизнь, - борешься за каждый шаг, отбиваешься ото всех, начиная с антрепренера, который желает тебя покатать в своем новом автомобиле, и кончая расклейщиком афиш, который считает себя вправе называть тебя запросто, по имени.
"And the men we have to meet after the show are the worst of all. The stage-door kind, and the manager's friends who take us to supper and show their diamonds and talk about seeing 'Dan' and 'Dave' and 'Charlie' for us. They're beasts, and I hate 'em. "I tell you, Lynn, it's the girls like us on the stage that ought to be pitied. А хуже всего это мужчины, с которыми приходится встречаться после спектакля! Все эти театралы, завсегдатаи, которые толкутся у нас за кулисами, приятели директора, которые тащат нас ужинать, показывают свои брильянты, предлагают поговорить насчет нас с "Дэном, Дэвом и Чарли", ах, как я ненавижу этих скотов! Нет, правда, Линн, когда такие девушки, как мы, попадают на сцену, их можно только жалеть.
It's girls from good homes that are honestly ambitious and work hard to rise in the profession, but never do get there. You bear a lot of sympathy sloshed around on chorus girls and their fifteen dollars a week. Piffle! There ain't a sorrow in the chorus that a lobster cannot heal. Подумай, девушка из хорошей семьи, она старается, трудится, надеется чего то достигнуть своим искусством - и никогда ничего не достигает. У нас принято сочувствовать хористкам - бедняжки, они получают пятнадцать долларов в неделю! Чепуха, какие огорчения у хористок! Любую из нас можно утешить омаром.
"If there's any tears to shed, let 'em fall for the actress that gets a salary of from thirty to forty-five dollars a week for taking a leading part in a bum show. She knows she'll never do any better; but she hangs on for years, hoping for the 'chance I that never comes. Уж если над кем проливать слезы, так это над судьбой актрисы, которой платят от тридцати до сорока пяти долларов в неделю за то, что она исполняет главную роль в каком-нибудь дурацком обозрении Она знает, что большего она не добьется, и так она тянет годами, надеется на какой то "случай", и надежда эта никогда не сбывается.
"And the fool plays we have to work in! Having another girl roll you around the stage by the hind legs in a 'Wheelbarrow Chorus' in a musical comedy is dignified drama compared with the idiotic things I've had to do in the thirty-centers. А эти бездарные пьесы, в которых нам приходится играть! Когда тебя волокут по всей сцене за ноги, как в "Хоре тачек", так эта музыкальная комедия кажется роскошной драмой по сравнению с теми идиотскими вещами, которые мне приходилось проделывать в наших тридцатицентовых номерах.
"But what I hated most was the men -- the men leering and blathering at you across tables, trying to buy you with Wurzburger or Extra Dry, according to their estimate of your price. Но самое отвратительное во всем этом - мужчины, мужчины, которые пялят на тебя глаза, пристают с разговорами, стараются купить тебя пивом или шампанским, в зависимости от того, во сколько они тебя расценивают.
And the men in the audiences, clapping, yelling, snarling, crowding, writhing, gloating -- like a lot of wild beasts, with their eyes fixed on you, ready to eat you up if you come in reach of their claws. Oh, how I hate 'em! "Well, I'm not telling you much about myself, am I, Lynn? А мужчины в зрительном зале, которые ревут, хлопают, топают, рычат, толпятся в проходах, пожирают тебя глазами и, кажется, вот-вот проглотят, - настоящее стадо диких зверей, готовых разорвать тебя на части, только попадись им в лапы. Ах, как я ненавижу их всех! Но ты ждешь, чтоб я тебе рассказала о себе.
"I had two hundred dollars saved up, and I cut the stage the first of the summer. I went over on Long Island and found the sweetest little village that ever was, called Soundport, right on the water. I was going to spend the summer there, and study up on elocution, and try to get a class in the fall. Так вот. У меня было накоплено двести долларов, и, как только наступило лето, я бросила сцену. Я поехала на Лонг-Айленд и нашла там прелестнейшее местечко, маленькую деревушку Саундпорт на самом берегу залива. Я решила провести там лето, заняться дикцией, а осенью попытаться найти учеников.
There was an old widow lady with a cottage near the beach who sometimes rented a room or two just for company, and she took me in. She had another boarder, too -- the Reverend Arthur Lyle. Мне показали коттедж на берегу, где жила старушка вдова, которая иногда сдавала одну-две комнаты, чтобы кто-нибудь в доме был. Она пустила меня к себе. У нее был еще один жилец, преподобный Артур Лайл.
"Yes, he was the head-liner. You're on, Lynn. I'll tell you all of it in a minute. It's only a one-act play. "The first time he walked on, Lynn, I felt myself going; the first lines he spoke, he had me. He was different from the men in audiences. Да, в нем-то все и дело. Ты угадала, Линн. Я тебе сейчас все выложу в одну минуту. Это одноактная пьеса. В первый же раз, когда он прошел мимо меня, я вся так и замерла. Он покорил меня с первого же слова. Он был совсем непохож на тех мужчин, которых мы видим в зрительном зале.
He was tall and slim, and you never heard him come in the room, but you felt him. He had a face like a picture of a knight -- like one of that Round Table bunch -- and a voice like a 'cello solo. And his manners! Такой высокий, стройный, и, знаешь, я никогда не слышала, когда он входил в комнату, я просто чувствовала его. А лицом он точь-в-точь рыцарь с картины - ну вот эти рыцари Круглого Стола, а голос у него - настоящая виолончель! А какие манеры!
"Lynn, if you'd take John Drew in his best drawing-room scene and compare the two, you'd have John arrested for disturbing the peace. Помнишь Джона Дрю в лучшей его сцене в гостиной? Так вот, если сравнить их обоих, Джона следовало бы просто отправить в полицию за нарушение приличий.
"I'll spare you the particulars; but in less than a month Arthur and I were engaged. He preached at a little one-night stand of a Methodist church. There was to be a parsonage the size of a lunch-wagon, and hens and honeysuckles when we were married. Ну, я тебя избавлю от всяких подробностей; словом, не прошлой месяца, как мы с Артуром были помолвлены. Он был проповедником в маленькой методистской церквушке, просто такая часовенка, вроде будки. После свадьбы мы с ним должны были поселиться в маленьком пасторском домике, величиной с закусочный фургон, и у нас были бы свои куры и садик, весь заросший жимолостью.
Arthur used to preach to me a good deal about Heaven, but be never could get my mind quite off those honey-suckles and hens. Артур очень любил проповедовать мне о небесах, но мои мысли невольно устремлялись к этой жимолости и курам, и он ничего не мог с этим поделать.
"No; I didn't tell him I'd been on the stage. I hated the business and all that went with it; I'd cut it out forever, and I didn't see any use of stirring things up. I was a good girl, and I didn't have anything to confess, except being an elocutionist, and that was about all the strain my conscience would stand. Нет, я, конечно, не говорила ему, что была на сцене, я ненавидела это ремесло и все, что с ним было связано. Я навсегда покончила с театром и не видела никакого смысла ворошить старое Я была честная, порядочная девушка, и мне не в чем было каяться, разве только в том, что я занималась дикцией. Вот и все, что у меня было на совести.
"Oh, I tell you, Lynn, I was happy. I sang in the choir and attended the sewing society, and recited that 'Annie Laurie' thing with the whistling stunt in it, 'in a manner bordering upon the professional,' as the weekly village paper reported it. Ах, Линн, ты представить себе не можешь, как я была счастлива! Я пела в церковном хоре, посещала собрания рукодельного общества, декламировала "Анни Лори", знаешь, эти стихи со свистом. В местной газетке писали, что я декламирую "с чуть ли не артистическим мастерством".
And Arthur and I went rowing, and walking in the woods, and clamming, and that poky little village seemed to me the best place in the world. I'd have been happy to live there always, too, if -- Мы с Артуром катались на лодке, бродили по лесам, собирали ракушки, и эта бедная, маленькая деревушка казалась мне самым чудесным уголком в мире. Я с радостью осталась бы там на всю жизнь, если бы...
"But one morning old Mrs. Gurley, the widow lady, got gossipy while I was helping her string beans on the back porch, and began to gush information, as folks who rent out their rooms usually do. Mr. Lyle was her idea of a saint on earth -- as he was mine, too. Но вот как-то раз утром, когда я помогала старухе миссис Герли чистить бобы на заднем крыльце, она разболталась и, как это обычно водится среди хозяек, которые держат жильцов, начала выкладывать мне разные сплетни Мистер Лайл в ее представлении, да, признаться, и в моем также, был настоящий святой, сошедший на землю.
She went over all his virtues and graces, and wound up by telling me that Arthur had had an extremely romantic love-affair, not long before, that had ended unhappily. She didn't seem to be on to the details, but she knew that he had been hit pretty hard. Она без конца расписывала мне все его добродетели и совершенства и рассказала мне по секрету, что у Артура не так давно была какая-то чрезвычайно романтическая любовная история, окончившаяся несчастливо. Она, по-видимому, не была посвящена в подробности, но видела, что он очень страдал.
He was paler and thinner, she said, and he had some kind of a remembrance or keepsake of the lady in a little rosewood box that he kept locked in his desk drawer in his study. "'Several times," says she, "I've seen him gloomerin' over that box of evenings, and he always locks it up right away if anybody comes into the room.' "Бедняжка так побледнел, осунулся, - рассказывала она. - И он до сих пор хранит память об этой леди; в одном из ящиков его письменного стола, который он всегда запирает на ключ, есть маленькая шкатулка из розового дерева и в ней какой-то сувенир, который он бережет, как святыню. Я несколько раз видела, как он сидит вечером и грустит над этой шкатулкой, но стоит только кому-нибудь войти в комнату, он сейчас же прячет ее в стол".
"Well, you can imagine how long it was before I got Arthur by the wrist and led him down stage and hissed in his ear. "That same afternoon we were lazying around in a boat among the water-lilies at the edge of the bay. Ну, ты, конечно, можешь себе представить, что я не стала долго раздумывать, а при первом же удобном случае вызвала Артура на объяснение и прижала его к стене. В этот же самый день мы катались с ним на лодке по заливу, среди водяных лилий.
"'Arthur,' says I, 'you never told me you'd had another love-affair. But Mrs. Gurley did,' I went on, to let him know I knew. I hate to bear a man lie. - Артур, - говорю я, - вы никогда не рассказывали мне, что у вас до меня было какое-то увлечение, но мне рассказала миссис Герли. - Я нарочно выложила ему все сразу, чтобы он знал, что мне все известно. Терпеть не могу, когда мужчина лжет.
"'Before you came,' says he, looking me frankly in the eye, 'there was a previous affection - a strong one. Since you know of it, I will be perfectly candid with you.' Прежде, чем появились вы, - отвечал он, честно глядя мне в глаза, - у меня было одно увлечение, очень сильное. Я не буду от вас ничего скрывать, если уж бы об этом узнали.
"'I am waiting,' says I. - Я слушаю, - сказала я.
"'My dear Ida,' says Arthur -- of course I went by my real name, while I was in Soundport -- 'this former affection was a spiritual one, in fact. Although the lady aroused my deepest sentiments, and was, as I thought, my ideal woman, I never met her, and never spoke to her. It was an ideal love. My love for you, while no less ideal, is different. You wouldn't let that come between us.' - Дорогая Ида, - продолжал Артур (ты, конечно, понимаешь, я жила в Саундпорте под своим настоящим именем), - сказать вам по правде, это прежнее мое увлечение было исключительно духовного свойства. Хотя эта леди и пробудила во мне глубокое чувство и я считал ее идеалом женщины, я никогда не встречался с ней, никогда не говорил с ней. Это была идеальная любовь. Моя любовь к вам, хоть и не менее идеальная, нечто совсем другое. Неужели это может оттолкнуть вас от меня?
"'Was she pretty?' i asked. - Она была красивая? - спрашиваю я.
"'She was very beautiful,' said Arthur. - Она была прекрасна.
"'Did you see her often?' I asked. - Вы часто ее видели?
"'Something like a dozen times,' says he. - Может быть, раз двенадцать,
"'Always from a distance?' says I. - И всегда на расстоянии?
"'Always from quite a distance,' says he. - Всегда на значительном расстоянии.
"'And you loved her?' I asked. - И вы любили ее?
"'She seemed my ideal of beauty and grace -- and soul," says Arthur. - Она казалась мне идеалом красоты, грации и души.
"'And this keepsake that you keep under lock and key, and moon over at times, is that a remembrance from her?' - А этот сувенир, который вы храните как святыню и потихоньку вздыхаете над ним, это что, память о ней?
"'A memento,' says Arthur, 'that I have treasured.' - Дар, который я сохранил.
"'Did she send it to you?' - Она вам его прислала?
"'It came to me from her' says be. - Он попал ко мне от нее.
"'In a roundabout way?' I asked. - Но не из ее рук?
"'Somewhat roundabout,' says he, 'and yet rather direct.' - Не совсем из ее рук, но, вообще говоря, прямо ко мне в руки.
"'Why didn't you ever meet her?' I asked. 'Were your positions in life so different?' - Но почему же вы никогда не встречались? Или между вами была слишком большая разница в положении?
"She was far above me,' says Arthur. 'Now, Ida,' he goes on, 'this is all of the past. You're not going to be jealous, are you?' - Она вращалась на недоступной для меня высоте, - грустно сказал Артур. - Но, послушайте, Ида, все это уже в прошлом, неужели вы способны ревновать к прошлому?
'Jealous!' says I. 'Why, man, what are you talking about? It makes me think ten times as much of you as I did before I knew about it.' - Ревновать? - воскликнула я. - Как это вам могло прийти в голову? Никогда я еще так высоко не ставила вас, как теперь, когда я все это узнала.
"And it did, Lynn - if you can understand it. That ideal love was a new one on me, but it struck me as being the most beautiful and glorious thing I'd ever heard of. Think of a man loving a woman he'd never even spoken to, and being faithful just to what his mind and heart pictured her! И так оно и было, Линн, если ты только можешь это понять. Такая идеальная любовь-это была что-то совершенно новое для меня. Я была потрясена... Мне казалось, ничто в мире не может сравниться с этим прекрасным, высоким чувством Ты подумай: человек любит женщину, с которой он никогда не сказал ни слова. Он создал ее образ в своем воображении и свято хранит его в своем сердце.
Oh, it sounded great to me. The men I'd always known come at you with either diamonds, knock-out-drops or a raise of salary, -- and their ideals! -- well, we'll say no more." Ах, до чего же это замечательно! Мужчины, с которыми мне приходилось встречаться, пытались купить нас брильянтами, или подпоить нас, или соблазнить прибавкой жалованья, а их идеалы! Ну, что говорить!
"Yes, it made me think more of Arthur than I did before. I couldn't be jealous of that far-away divinity that he used to worship, for I was going to have him myself. And I began to look upon him as a saint on earth, just as old lady Gurley did. Да, после того, что я узнала, Артур еще больше возвысился в моих глазах. Я не могла ревновать его к этому недосягаемому божеству, которому он когда-то поклонялся, - ведь он скоро должен был стать моим. Нет, я тоже, как старушка Герли, стала считать его святым, сошедшим на землю.
"About four o'clock this afternoon a man came to the house for Arthur to go and see somebody that was sick among his church bunch. Old lady Gurley was taking her afternoon snore on a couch, so that left me pretty much alone. Сегодня, часов около четырех, за Артуром пришли из деревни: заболел кто-то из его прихожан. Старушка Герли завалилась спать после обеда и похрапывала на диване, так что я была предоставлена самой себе.
In passing by Arthur's study I looked in, and saw his bunch of keys hanging in the drawer of his desk, where he'd forgotten 'em. Well, I guess we're all to the Mrs. Bluebeard now and then, ain't we, Lynn? Проходя мимо кабинета Артура, я заглянула в дверь, и мне бросилась в глаза связка ключей, торчавшая в ящике его письменного стола: он, по видимому, забыл их. Ну, я думаю, что все мы немножко сродни жене Синей Бороды, ведь правда, Линн?
I made up my mind I'd have a look at that memento he kept so secret. Not that I cared what it was -- it was just curiosity. Мне захотелось взглянуть на этот сувенир, который он так тщательно прятал. Не то чтобы я придавала этому какое-то значение, а так просто, из любопытства.
"While I was opening the drawer I imagined one or two things it might be. I thought it might be a dried rosebud she'd dropped down to him from a balcony, or maybe a picture of her he'd cut out of a magazine, she being so high up in the world. Выдвигая ящик, я невольно пыталась представить себе, что бы это могло быть. Я думала, может быть это засушенная роза, которую она бросила ему с балкона, а может быть, портрет этой леди, вырезанный им из какого-нибудь светского журнала, - ведь она вращалась в самом высшем обществе.
"I opened the drawer, and there was the rosewood casket about the size of a gent's collar box. I found the little key in the bunch that fitted it, and unlocked it and raised the lid. Открыв ящик, я сразу увидела шкатулку из розового дерева, величиной с коробку для мужских воротничков. Я выбрала в связке ключей самый маленький. Он как раз подошел - замок щелкнул, крышка откинулась.
"I took one look at that memento, and then I went to my room and packed my trunk. I threw a few things into my grip, gave my hair a flirt or two with a side-comb, put on my hat, and went in and gave the old lady's foot a kick. I'd tried awfully hard to use proper and correct language while I was there for Arthur's sake, and I had the habit down pat, but it left me then. Едва только я взглянула на эту святыню, я тут же бросилась к себе в комнату и стала укладываться. Запихала платья в чемодан, сунула всякую мелочь в саквояж, кое-как наспех пригладила волосы, надела шляпу, а потом вошла в комнату к старухе и дернула ее за ногу. Все время, пока я там жила, я ужасно старалась из-за Артура выражаться как можно более прилично и благопристойно, и это уже вошло у меня в привычку. Но тут с меня сразу все соскочило.
"Stop sawing gourds," says I, "and sit up and take notice. The ghost's about to walk. I'm going away from here, and I owe you eight dollars. The expressman will call for my trunk.' "I handed her the money. - Хватит вам разводить рулады, - сказала я, - сядьте и слушайте, да не пяльтесь на меня, как на привидение. Я сейчас уезжаю, вот вам мой долг, восемь долларов; за чемоданом я пришлю. - Я протянула ей деньги.
"'Dear me, Miss Crosby!' says she. 'Is anything wrong? I thought you were pleased here. Dear me, young women are so hard to understand, and so different from what you expect 'em to be.' - Господи боже, мисс Кросби! - закричала старуха. - Да что же это такое случилось? А я то думала, что вам здесь так нравится. Вот поди-ка раскуси нынешних молодых женщин. Поначалу кажется одно, а оказывается совсем другое.
"'You're damn right,' says I. 'Some of 'em are. But you can't say that about men. When you know one man you know 'em all! That settles the human race question.' - Что правда, то правда, - говорю я, - кое-кто из них оказывается не тем, чем кажется, но вот о мужчинах этого никак нельзя сказать Достаточно знать одного, и они все у вас как на ладони. Вот вам и вся загадка человеческого рода.
"And then I caught the four-thirty-eight, soft-coal unlimited; and here I am." Ну, а потом мне посчастливилось попасть на поезд четыре тридцать восемь, который коптел безостановочно, и вот, как видишь, я здесь.
"You didn't tell me what was in the box, Lee," said Miss D'armande, anxiously. - Но ты же мне не сказала, что было в этой шкатулке, Ли? - нетерпеливо воскликнула мисс д'Арманд.
"One of those yellow silk garters that I used to kick off my leg into the audience during that old vaudeville swing act of mine. Is there any of the cocktail left, Lynn?" - Одна из моих желтых шелковых подвязок, которые я швыряла с ноги в зрительный зал во время моего номера на качелях. А что, там больше ничего не осталось в бутылке, Линн?


Вернуться к списку произведений





Карта сайта   Обратная связь